В первый день весны ко мне на почту прилетела сказка «Недотяпушка и змей пятиглав». Сказка мне понравилась – написана живым образным языком, добрая, мудрая, финал поучительный и грустный. Автор письма и сказки – Вадим Чирков. Узнаю в интернете: «Вадим Алексеевич Чирков (род. 18 ноября 1933) — русский писатель, журналист и киносценарист, живший и творивший в Молдавии до 2000 года. Книги выходили в жанре детской литературы, фантастики, публицистики. С 2000 года продолжает работать в США. Среди книг — "Кукурузные человечки", "Страшно, весело, чудесно", "Дай, оглянусь"».
Автору неожиданного письма со сказкой я ответила предложением побеседовать для сайта «Читаем вместе». Но сначала мне нужно было узнать собеседника.
Выручает Википедия:
«Вадим Алексеевич Чирков родился в городе Вятские Поляны, Кировской области, Россия. Отец, Алексей Васильевич Чирков, был капитаном речного парохода, погиб на фронте в 1942 году. Вместе с матерью и отчимом, семья уезжает в город Черновцы осенью 1945 года. Мать, Клавдия Васильевна (урожденная Кальсина) всю жизнь проработала бухгалтером. Умерла в 2002 году. Среднюю школу Вадим закончил в Черновцах, имел спортивные достижения («классическая», теперь греко-римская борьба).
В 1952 году поступил в Военно-морское училище в городе Севастополь. Служил в Севастополе, был матросом Береговой обороны, наводчиком 130 мм орудия. Демобилизовался в 1956 году и поступил в Одесский педагогический институт, факультет физического воспитания, в Одессе.
После окончания института был преподавателем Одесского высшего морского училища, тренером по вольной борьбе. Был замечен и отмечен одесскими «уличными философами» о которых писал К.Г. Паустовский в воспоминаниях о писателе И.Э. Бабеле в книге «Время больших перемен». Они во многом определили его жизненные приоритеты. Одним из них был Ефим Ярошевский.
В 1960 году переехал в Кишинёв и начал работать уже в качестве журналиста в газетах «Молодёжь Молдавии», «Советская Молдавия (газета)», «Юный ленинец». Работал также на киностудии, написал более 20 сценариев документальных фильмов. В Кишинёве же стали выходить книги для детей и взрослых.
С 2000 года живёт в Нью-Йорке».
Оценка творчества:
– Национальная литературная премия «Золотое перо Руси»: 2007 год – Серебряное перо Руси за рассказ «Чудесный мост», 2010 – лауреат в номинации «Сказка».
– Национальная детская литературная премия «Заветная мечта» 2007–2008 года за лучшее произведение в жанре научной фантастики или фэнтези.
В России не вышло ни одной книги.
Однако это сухие факты, за ними не видно человека, с которым предстоит разговор, зато автобиографическая проза (а у Чиркова она вся такая) впускает меня во внутренний мир, воспоминания, переживания собеседника, в его пространство новой жизни: океан в 10 минутах езды от дома, парк Кольберта в Бруклине, маленький домик – в России его бы назвали дачным – на опушке дремучего американского леса. Повесть «Забытые боги» лучше всего приближает меня к пониманию того, с кем предстоит беседа. И мне этот человек нравится: нравится его творчество, его восприятие мира, его домик в лесу. Нравится беседовать с человеком на другом конце планеты, который, отвечая на вопросы, видит и слышит океан. Думаю, что и Вадиму Алексеевичу было сначала непросто говорить о себе с незнакомой Лидией Николаевной. Однако наша беседа началась и с каждым днем становилась все интереснее. Она была не совсем обычной еще и потому, что на многие вопросы ответы давали художественные произведения моего собеседника: «Я послал Вам рассказы – там чистая правда, пережитое, вымыслов в них нет. Не переводить же их слог на разговорный язык».
Мы говорили о жизни, произведениях и творческом методе Вадима Чиркова, об одесских поэтах, Викторе Конецком и Пушкине... Беседа получилась шире темы этого сайта, поэтому местами она уходит в ответвления на дополнительные страницы, особенно если ответом на вопрос стал рассказ или очерк В. Чиркова.
Л.Д. Вадим Алексеевич, в беседе для сайта «Читаем вместе» должна спросить Вас о первой или любимой детской книге. Что это была за книга? Это тем более интересно, что ваше детство пришлось на трудные 1930–1940-е годы.
В.Ч. Лидия Николаевна, конечно, я не помню свою первую книгу, но запомнилась одна из первых – изложение для детей «Гаргантюа и Пантагрюэль». Настолько запомнилась и полюбилась, что и сегодня книга Рабле у меня всегда перед глазами.
Расскажу эпизод с «Последним из могикан». Был дома один, читал эту книгу. Дошел до смерти Ункаса, сына вождя. И разрыдался. А рыдать зачем-то полез под кровать. Вдоволь там наплакался, вылез и пошел в сарай. Взял там топор и давай швырять его в деревянную стену, как томагавк. Жив, мол, Ункас, жив!..
Еще дома были Пушкин, Тургенев и каким-то образом попал Пришвин. Пришвин, особенно его зарисовки природы и дневники, стали настольной книгой. Был Борис Житков, строгая проза. Зачитывался Гайдаром, полюбив его слог, в том же сарае было организовано Тимурово командное гнездо и был поднят красный флаг – так, чтоб его было видно из школы: как же без игры...
Л.Д. Почему Вы стали писать для детей?
В.Ч. Я начал писать сказки не для детей – для взрослых.
После 4 лет армии я учился в Педагогическом институте в Одессе на факультете физического воспитания. Потом переехал в Кишинев и стал журналистом. Первая газета – «Советская Молдавия», самая партийная, самая солидная газета в республике. Идеологическая дисциплина в газете была, как на крейсере в боевом походе. Но Газета давала зарплату и возможность получить квартиру...
Вадим Чирков – 1) борец, призер первенства Украины, 2) тренер по борьбе в Одессе.
При оценке всего, что публиковалось в газете, во мне стало зарождаться сопротивление. Оно требовало выхода. Я начал писать повесть «Страна недописанных сказок», замысел которой родился еще в Одессе – городе, где все поэты, прозаики, сценаристы и художники. Ясно, что и я навис над стопкой писчей бумаги.
В «Страну недописанных сказок» я попал всего лишь переступив трещину на асфальте тротуара, похожую на топографическую реку. Герои повести напоминали тех людей, с которыми я дружил в Одессе, людей необычных, почти сказочных. Вот и заговорили в моей повести Кум Каролю, адвокат Данкешон, тетушка Глунеле, плакса Еслиб Дакабыб, носатый парень Все равно не Бержерак, Буб Енчик, веселый рассказчик... (Повесть-сказка вышла тиражом 15000 под названием «Здесь ключ от города»).
Моя повесть была отдушиной... И в ней я говорил ту правду, которая прорезалась во мне. Тут-то я и приведу ее образец, рассказом моего друга Буба Енчика в кругу внимательных слушателей.
Буб Енчик, веселый рассказчик
–...В одном из своих путешествий я встретился с удивительным народом – все были одинакового роста. Дети, вырастая, сравнивались с родителями, все макушки были на одном уровне – ни на миллиметр выше, ни на сантиметр ниже. А правитель, чтобы хоть чем-нибудь отличаться от остальных, носил высокие каблуки – и был выше всех на пять сантиметров.
Моя же голова возвышалась над толпой; и как-то раз правитель вызвал меня к себе и предложил укоротиться.
– Наверное, мы сделаем так, – рассуждал он вслух, глядя на меня, – снимем с тебя голову...
– Чудесная идея, – поддержал я правителя, – но на чем же я буду носить шляпу?
Правитель задумался.
– Тогда, – решил он, – надо укоротить тебе ноги.
– Тоже неплохо, – приветствовал я его остроумие, – но куда я дену все мои красивые носки?
Правитель почесал затылок и посмотрел на потолок.
– Признаюсь тебе, Буб Енчик, мне никогда так долго не приходилось думать, – вымолвил он наконец, – но ничего другого, кроме отсечения, не приходит в голову.
– Позвольте мне тогда уехать, – предложил я выход из положения. – Согласитесь, что без шляпы и носков я буду выглядеть просто смешным!
– Да, да, конечно, – обрадовался правитель, – это будет смешно. А мне, знаешь ли, не до смеха, ведь я очень-очень занятой человек! Уезжай, Енчик, так будет лучше!
И я покинул этот удивительный народ и был рад, встретив на корабле людей, которые были и выше, и ниже меня. Прощаясь, я помахал провожающим шляпой, а потом крепко нахлобучил ее на голову. Я не хотел с нею, с головой, расставаться.
Цензура пропустила и страну, где все люди одного роста, и правителя, привыкшего рубить то головы, то ноги тому, кто выше ростом... Работая над повестью, я понял, что оказываясь в сказке, я чувствую себя дома.
Вслед за первой книжкой вышла вторая «Снежных дел мастера», где были только сказки: «Деды Морозы собрались в зале, вырубленном в голубом айсберге. Сосульки в этом зале опускались до пола и становились колоннами. У зеленых стен стояли скамейки из твердого снега. Вместо окон – тонкий, как стекло, лед. Посредине зала – длинный стол, из прозрачного льда в который вморожены красноперые рыбы. В креслах сидят властелины зим – деды Морозы. А во главе стола, как и полагается восседает Мороз-Ух и Морозище. Борода у него лежит на коленях, и он поглаживает ее, как кошку…»
А третьей книжкой были чистой воды рассказы про детей и для детей под названием «Дорогое племя индейцев сиу».
А в четвертой книжке были только и только сказки. Называлась она «Вот столечко тигра». Тираж 30000.
Четвертая, любимая, называлась «Разве можно жить без приключений?».
И т.д...
Л.Д. Об этих книгах мы с Вами еще поговорим. А как сложилась судьба у Буб Енчика в стране, где все разного роста?
В.Ч.
Снова Енчик
Поздно вечером я пошел в порт.
Острый запах моря, маяк, силуэты судов у причалов, подвижные огни над водой и отражение их в чёрной масляно плещущей воде, звоны, скрипы, музыка, доносившиеся с кораблей (они кажутся особыми, из другой жизни, непохожей на твою), близость огромного темного и немного страшного моря, – и я понял, какая это роскошь – позволить себе пойти ночью в порт.
Одному.
Читать далее
В.Ч. Хотел рассказать, как сказалось мое морское прошлое на сказках, но не хочу загружать Вас длинным рассказом. Рассказ потом. А сейчас эпизод, случившийся в Москве.
Шел я по московской улице и глазел по сторонам. И увидел на стене дома вывеску: «Редакция "Неделя"». Постоял возле... Дай, думаю, зайду. Есть бы с чем. Зашел. Увидел на одной из дверей табличку «Отдел писем». Представился там: журналист из Кишинева. У меня рукопись. Посмотрите? Отвечают сухо: «Нам полагается». Вынул из кейса рукопись, положил на стол. До свидания. «До свидания».
Дней через пять возвращаюсь в Кишинев. Первый встречный в Доме печати мне говорит: «Тебя в Москве напечатали!». Спешу в библиотеку. Нахожу последний номер «Недели». Листаю... Полудра! На развороте мой рассказ «Кавпитан Север ловит вьюгу». Не изменено ни одно слово. Фурор, фужер и фургон!
Через неделю получаю гонорар – моя месячная зарплата... Потом я назвал рассказ «Поэт и вьюга».
Л.Н. А в каком году это случилось?
В.Ч. 70-егоды. Еще членом Союза писателей не был.
Л.Н. Рассказ «Поэт и вьюга» мне понравился: на его примере хорошо показывать детям разницу между прозой и поэзией (в широком смысле), и то, как в стихах можно запечатлеть стихию. А еще рассказ напомнил мне моего деда – капитана. Правда, плавал он по озерам и рекам – по Волго-Балту. Потом дед поселился в поселке на Онежском озере и перевез туда свою семью. В его доме, как на корабле, всегда был образцовый порядок. Видно, что морская служба отразилась на вашем творчестве: любовь к свободе, лаконичная фраза, образы и сюжеты… Расскажите об этих 4-х страницах Вашей биографии.
В.Ч. В прошлом у меня линкоры «Новороссийск» и «Сталинград», крейсер «Дзержинский» и «Береговая оборона», где я стрелял из 130 мм пушки. О своих четырех годах в Севастороле я написал много рассказами. Не для детей. Для детей я написал повесть «Приключения первобытного выдумщика». Все же посылаю Вам несколько текстов о Севастополе, тщательно отобранные.
(На фото Вадим Чирков – моряк)
Л.Н. Эти рассказы, конечно, не для детей, но мальчишкам-подросткам и юношам они должны понравиться. Вадим Алексеевич, а проза Виктора Конецкого Вам близка? Конецкий – моряк, прозаик, сценарист – немного постарше Вас. То, как он пишет о службе на море, Вам по душе? Кто из русских писателей, на Ваш взгляд, хорошо пишет о море?
В.Ч. Лидия Николаевна, Конецкого я прочитал от корки до корки, тем более что он тоже был курсантом Высшего военно-морского училища. Его рассказы о море – лучше, по-моему, не было.
Л.Д.
Если радость на всех одна,
На всех и беда одна.
Море встает – за волной волна,
А за спиной – спина.
Здесь, у самой кромки бортов,
Друга прикроет друг.
Друг всегда уступить готов
Место в шлюпке и круг.
<...>
Посмотрела фильм Георгия Данелии «Путь к причалу» (1962) по сценарию Конецкого. «Песню о друге» (Григорий Поженян) помнят сегодня чуть лучше, чем сам фильм. Мне кажется, что Вы должны были любить это кино. Там есть и тема погибших на войне отцов-моряков, а Ваш отец был капитаном речного парохода и погиб на фронте в 1942-м. Вы помните отца? Решение пойти в военно-морское училище как-то связано с памятью о нем?
В.Ч. Ах, какой вопрос! Прямо в сердце!
Отец получил повестку, когда мне было 7 с половиной. Память оставила мне только два фото отца, вот последнее, на проводах: застывшее, среди других, молчаливое его лицо.
Он погиб под Воронежем в 1942, где была жуткая бойня.
Не помню ни его руки на моей макушке, ни его слов. Одно только.
Шли группой куда-то, я сидел у отца на плечах. Я увидел впереди у подножия сосны что-то черное и спросил испуганно:
– Па, что это там?
– Медведь, – ответил он и смело ступил на разлегшуюся под сосной тень.
Вот и все отцово воспитание.
После войны у нас, безотцовщины, у ничьих, скажу, потомков, воспитателями были книги и кино. Все. Особого, социального заказа. И мы все, если думали о будущем, бредили только морем и небом. Видели себя блестящими офицерами, как я, например, видел себя похожим на Павла Кадочникова в фильме «Голубые дороги»! Он-то и был моим «отцом», подсказавшим мне дорогу в жизни.
Из нашего, 10 Б класса 17 человек пошло в военные училища...
Потом списанные курсанты околачивались в Переходной роте флотского экипажа. Продавали новенькую форму барыгам, получая взамен рванье, в чем и ходили. И пили, сближенные родственной судьбой. По вечерам пели мощным хором: «Ой ты море, море, что шумишь сурово...» Войдешь в роту с увольнения, услышишь этот хор – мороз по коже. И присядешь, не раздеваясь, и подхватишь.
Л.Д. (Этот вопрос я добавляю 9 мая). Вадим Алексеевич, для Вас война и День Победы много значат: и потеря отца, и трудное детство, и служба в послевоенном флоте... Вы писали о войне и о том, как ее переживали в детстве?
В.Ч. О войне у меня написано много: и повесть, и рассказы, и стихи. Посылаю вам небольшую подборку «Наши гранаты». Детским ответом на войну были военный игры, «салюты». Это когда на лугу к вечеру разжигался костер, мы запасались на заводе обрезками труб, загибали намертво конец, заливали трубу водой и забивали другой конец деревянным клином. Клали в костер загнутым концом и прятались за ближайшим бугорком. Бабах! выстреливала труба, кляп улетал к звездам, а над костром взрывался сноп искр. Салют в честь отвоеванного города! Наше творчество. Писать о войне я стал поздно – и память, наполненная войной доверху, стала щедро делиться накопленным.
Л.Д. Автобиографический герой Виктора Конецкого в одном из рассказов читает свою сказку про булыжники. Помните ее? Я помню со студенческих лет эту сказку-притчу. Перескажу с краткими цитатами:
«Они лежали тесными рядами и всегда чувствовали плечи друг друга. Они были булыжниками и все вместе назывались мостовой». Честные работяги булыжники вели ночами разговоры, старые учили молодых уму разуму, у каждого был свой характер... Дождик мыл им усталые спины, между ними росли «маленькие, тонкие, но живые» травинки. А потом приехала техника… Сначала под утрамбовочными машинами «все булыжники делались одного роста», потом исчезло солнце.
«“Мы все больше никогда не увидим солнца, – думал старик булыжник. – Но зачем мне говорить об этом другим? Разве им станет легче? Пусть они спят и во сне ждут утра. Так им будет покойнее. И он заснул. <…>
А над ним было светло, и по асфальтовому шоссе мчались машины».
Актуальная и сегодня притча. В ней есть образы, зарифмованные с Вашей прозой: «травинки – маленькие, тонкие, но живые», «все булыжники делались одного роста» – и та же «морская», лаконичная фраза. Сказка Конецкого – это притча, аллегория. У Вас не всегда истории и сказки стремятся к притче, как рассказ Буб Енчика про людей одинакового роста, – чаще Ваши истории не задают траекторию для движения мысли читателя, а словно впускают в свое сказочное пространство, уводят от действительности. В повести «Забытые боги» Вы пишите: «…я, детский писатель, то есть литератор, преобразующий жесткую жизненную правду в сказку…» Можете пояснить это творческое кредо? Для Вас самого сказки стали таким спасением от «жесткой жизненной правды»?
В.Ч. Мои герои попроще, чем булыжники Конецкого. Покажу сразу две свои сказки-притчи, то бишь, с намеком.
Альберт Эйнштейн считал воображение критически важным инструментом познания, заявляя, что оно важнее знаний. Он утверждал, что знания ограничены тем, что мы уже знаем, в то время как воображение охватывает весь мир, стимулируя прогресс и эволюцию. Для Эйнштейна воображение – это «предварительный просмотр грядущих событий жизни». Лидия Николаевна, я прочитал эти слова Эйнштейна гораздо позже написания моих сказок, но понял, что я нахожусь на верном пути. Во-первых, мир вокруг нас интересен, если к нему приглядеться, интересен и даже словесен, если к нему прислушаться. И если дать волю воображению, рождается сказка, то «намек», то «уникальный взгляд на мир», где и у слов появляется совсем другое звучание.
«СЕМЕРО С ПЛАНЕТЫ КОЛАМБА» («Кукурузные человечки»)
фантастическая повесть в трех книгах о мальчике Славике, художнике Кубике и пришельцах, похожих на нас, но только маленького роста, не выше карандаша...
Л.Д. Первая Ваша книга, которую я начала читать на Lib.ru, «Кукурузные человечки». Она с первых строк втянула меня в уютный, добрый, живой мир русской деревни, где «<…> за длинным деревянным столом, на котором остались зарубки и царапины, должно быть, столетней давности (обед обошелся без скатерти, да и не было в ней надобности), здесь, рядом с громадиной-печью, могущей накормить две дюжины человек, здесь, где бревенчатые стены впитали в себя запахи обедов за целый век, и помнили, наверно, все разговоры, здесь сегодня было лучше всего. И не знаю, чем это можно объяснить. Может быть, сам деревянный стол с зарубками стал этому причиной. Может быть, яичница на большой сковороде. Может быть, бабушкина радость оттого, что дом снова полон людьми. Может, всякие веселые словечки художника, которыми он посыпал каждое кушанье, как бабушка посыпала зеленым луком яичницу. Может быть, куриные переговоры за окном... Может быть... но и всего этого, по-моему, вполне достаточно для хорошего настроения!»
Читая «Кукурузных человечков», я забываю, что надо формулировать вопросы для беседы – мне хорошо в пространстве этой книги вместе с ее героями, читаю с улыбкой, отдыхаю, чувствую мудрую доброту автора.
Какой был успех у книги «Семеро с планеты Коламба»? Как широко она разошлась по Союзу?
В.Ч. Повесть по-настоящему называется «Семеро с планеты Коламба». Она в трех частях. Опубликована только первая часть трилогии. Тираж по тем временам небольшой – 25000, книжка разошлась по Союзу Молдавии, где русский язык был во всех школах. Теперь везде румынский. Я часто выступал в школах и библиотеках, мне задавали вопросы по книжке. Не знаю, дошла ли она до России.
Л.Д. В книге замечательные иллюстрации. Можете рассказать что-то про художника? Видно, что книга ему понравилась, и ее веселый дух он уловил.
В.Ч. Художник, Игорь Хмельницкий. Он знал меня еще когда учился в училище – по сказкам. Взялся иллюстрировать с удовольствием.
Иллюстрация для книги "Семеро с планеты Коламба", художник Игорь Хмельницкий
Л.Д. Повесть написана в 1980-е годы в Молдавии, издана в Кишиневе в 1991, однако в ней образ русской деревни (село Егоровка), а также образы русских бабушек, мальчишек и девчонок, с живой народной речью, украшенной диалектными словами. Расскажите, как родился такой образ? В Вашем творчестве много автобиографического – есть ли что-то в этой книге из вашего детства?
В.Ч. Я родом из Вятки, жил до 11 лет в поселке судоремонтного завода. Он же поселок водников. Отец был капитаном парохода. Гостевал у тетки, в селе. Так что деревенскую жизнь с хлебом ел.
Л.Д. Деревня и дом бабушки или дача как место действия детской литературы не устарела в ХХI веке: напротив, стало еще более остро ощущаться, что это пространство настоящей жизни… и детской свободы. Место, где мир неспешен, дает ребенку себя рассмотреть, поиграть… Где дети забывают о смартфонах и компьютерах. Два года назад я купила дачу – маленький домик на реке Нерль рядом с древним Суздалем (в 2024 году город праздновал свое 1000-летие), чтобы убегать от городской суеты, чтобы сын купался в реке, собирал грибы, умел разжигать костер... Саша тогда увлекался птицами, много их фотографировал: цапли, зимородок, коростель, камышовка, бекас, иволга, кулик-черныш и мн. другие. Ваша проза привлекает знанием окружающего мира, особенно мира растений: деревья, цветы, трава у Вас не безликие, они всегда названы, со своим природным «характером». Ваша проза для детей учит любить и понимать мир растений. Откуда у Вас такое хорошее знание растительного мира?
В.Ч. Лидия Николаевна, до птиц я еще не дошел, посылаю Вам рассказ о своей любви к весенним цветам. Любовь моя к ним началась, наверно, на Вятке, откуда я родом. Река, луга, леса...
«Соль»
Снимали документальный фильм по моему сценарию – о редких и исчезающих видах растений в Молдавии. Консультатнтом была Лидия Петровна Николаева, кандидат биологических наук...
Пружинка сюжета здесь небольшая, ее можно изложить и в трех строчках, но она достаточно упругая и щелкнет в конце. А пока суд да дело, расскажу о том, что мне кажется интересным. Сразу поправлюсь: Моррису Метерлинку и мне.
С особой любовью я расписал в сценарии ранневесенние цветы – в лесу я бывал уже в конце февраля, когда в проталинках появляются подснежники и когда сантиметра на 3–4 вылезают из земли зеленые острия черемши, медвежьего лука, дикого чеснока. Из черемши дома получается изумительный салат: черемша + мелко нарубленные вареные яйца + сметана.
Читать далее
Л.Д. Детская литература не только развлекает – она учит, развивает и воспитывает. И в Ваших книгах для детей много познавательной информации о природе, культуре, жизни людей, сведений из науки и др. Вы умеете мимоходом, ненавязчиво пояснить, как правильно себя вести, освежить в памяти ребенка кое-какие знания (например, так: «И Славик хотел уже начать отвечать. "да позадумался", как сказано в басне Крылова "Ворона и лисица"»). Вы не боитесь поднимать серьезные темы (чувствуете в этом меру), рассчитывая, что ребенок подумает о недетских проблемах мира, в котором ему предстоит жить. Например, Славику пришлось «поговорить с инопланетянами на тему Земли, цивилизованности человечества, его войнах, источниках энергии и атомной бомбе». Надо быть большим мастером, чтобы ввести в художественное полотно повести познавательный и воспитательный материал, не нарушая при этом художественности – тонкой и хрупкой словесной ткани, которая создает иллюзию живого, настоящего мира. Как Вы этого достигаете – поделитесь опытом. Я бы к этому вопросу добавила еще просьбу рассказать, как Вы работаете с фразой – она у Вас лаконичная, ничего лишнего, но емкая по смыслу и образная.
В.Ч. Вы задали вопросы, на которые ответишь не сразу. Один из них – «тайна творчества?» Тут задумаешься... Посылаю Вам один ответ на этот вопрос, писал не я, но автор собрал в тексте многие мои сокровенные строки (самому-то о себе писать неудобно). С Гаузнером мы не знакомы, просто публиковались в одном журнале. Оказалось, что он пристально следил за моими текстам и вдруг бабахнул откликом:
Статья Михаила Гаузнера
(журнал «Чайка, США, 10.09.2024)
Описание природы – один из самых непростых и тонких литературных приёмов, требующих от автора не только умелого владения языком, но и хорошего вкуса. Делать это сухо и рационально, просто повествуя о "декорациях" места действия, не имеет смысла: ведь тогда теряется одна из главных задач такого приёма – создать у читателя нужное настроение. А это, как говорил (правда, по другому поводу) известный персонаж фильма "Белое солнце пустыни", – дело тонкое.
Большими мастерами ненавязчивого и вместе с тем яркого и впечатляющего описания природы были И. Тургенев, Л. Толстой, И. Бунин, М. Пришвин, М. Горький, К. Паустовский и многие другие замечательные писатели. Но все они – классики, а речь пойдёт о писателе, не настолько широко известном.
Я был приятно удивлён, когда несколько лет назад неожиданно прочитал в журнале "Чайка" публикацию автора, имя которого – Вадим Чирков.
Читать далее
В.Ч. Я люблю Слово. Я люблю сравнение – не столько меткое, сколько точное. В моем дневнике есть запись: «Моя цель – чудо, рожденное словом»…
Л.Д. Что такое для Вас художественный («сильный») образ. В повести «Забытые боги» Вы пишите: «Писатель, когда у него получается, когда он заканчивает хороший абзац, когда выходит на сильный образ или удачное словцо, кайф ловит редкостный». Как создаются такие образы? Как настроить свою речь или оптику восприятия мира, чтобы говорить как поэт? Особенно с детьми.
В.Ч. Мне было уже 26 лет, когда я встретился с первым поэтом. До этого у меня были только спорт и армия, где Пастернак – овощ. Потом были другие встречи с поэтами – и я начал писать.
МОЙ ГУРУ
Тогда он называл себя «пророком с продранными локтями» (впрочем, произносил он это и ради рокота, который у него здорово получался).
«Мой гуру, – писал я о нем несколько позже, – великолепной лепки голова, длинные черные волосы, зачесанные назад, острый, как бритва (сказал один художник) нос, запекшиеся губы оратора ("горлана, главаря": он был влюблен тогда в Маяковского, завидуя "поэтическим мускулам" того и его напору, ну и "Разговору двух судов на Черноморском рейде", конечно...). Взгляд – сверху (он высокого роста), быстрый, как бы искоса, внимательно-пронзительный, словно бы именно в этот момент увидевший в собеседнике главное...»
Читать далее (рассказ "Мой гуру" и продолжение беседы об одесских поэтах).
Л.Д. В Вашей детской прозе большое внимание уделено языку: Вы внимательны к смыслу, точности и выразительности слова. Вы часто приглашаете ребенка поиграть со словами, например, разгадать тайный язык, шифровку. Поясняете, что слова могут стать «своими», когда за каждым словом стоит «наше и только наше общее прошлое». И это очень здорово, потому что дети как раз овладевают речью, обогащают ее через книги, любят анализировать слова, ведь и детские шутки часто связаны с изменением слова, неверным его употреблением. Дети – поэты, они лучше взрослых чувствуют силу слова, ценят его образность, иносказательность. Недаром дразнилки – это черта именно детской речи. Мальчишки и девчонки должны наслушаться хорошей речи, вобрать ее в себя, как Вы в свое время от одесского гуру Ильи.
В.Ч. Краткости, отрывистости речи научил флот. Сперва военно-морское училище, где разговорную фразу, по мере приближения к выпуску, все больше чеканили (рассказ «Я трону ржавые ворота»). А еще точности и меткости слова учат дети:
Точное слово
Точное слово для писателя – это его всегдашняя задача, поиск, муки, камланье... У детей же оно иногда получается легко, быстро – все равно, что взмахнуть ресницами.
Дюнка, дочь, Наташка, соседка, обе первоклашки, и Взрослый пошли в лес «жечь костер и печь картошку». Так называется эта воскресная радость.
Лес был рядышком. Лесопарк. Высокие ели, березы. Хвоя, сережки. Муравейник. Копошня на нем крупных рыжих муравьев. Трава белоус. Полынь. Суховатый чабрец, пахнущий, если растереть, душистым мылом. Кусты с черными ягодами.
– Волчьи, – сказала Наташка.
– Бирючина, – поправил Взрослый.
Он развел костер. Чтобы испечь картошку, нужно накопить золы. Небо все больше синеет, костер становится ярче.
Вот и вечер. Пламя утихло, улеглось, попряталось в прогоревшие сучки, огоньки теперь суетятся по ним... Взрослый разгребает золу, кладет картошку. Насыпает над ней холмик золы и тлеющих углей. Дюнка и Наташка стоят рядом, наблюдают.
Получился некий купол, груда сияющая угольками.
И вдруг все трое замолкают и замирают. Потому что то, что получилось под руками Взрослого, нуждается в названии. Этот купол в мигающих огоньках нуждается в немедленном и точном слове.
Молчит, глядя на него, Дюнка, молчит Наташка, молчит Взрослый, не сводя глаз с огоньков.Ну-ка, ну-ка...
– Огненный муравейник! – вдруг объявляет Наташка.
Ох!
Точное слово найдено.
И все уже по-новому смотрят на сияющую огоньками груду.
Все смотрят на «муравейник» и видят, как перебегают с места на место огненные муравьи, суетятся, прячутся, снова появляются на поверхности...
Ничего удивительного!
Я шел октябрьским днем по двору и вдруг под ноги мне упала небольшая веточка тополя. Я поднял ее и стал рассматривать плотные, но уже желтые листья-сердечки. Мимо шла Наташка-первоклашка.
– Смотри, Наташ, как удивительно, – подозвал я ее, – листья желтые, чуть что упадут, а почки так набрякли, будто вот-вот раскроются.
– Ничего удивительного, – ответила мне Наташка-первоклашка и посмотрела на меня, как на маленького, – весна и осень на одной ветке!
Повернулась и пошла по своим делам, в три секунды разделавшись с непонятливым взрослым.
А я подумал, глядя ей вслед: не каждый поэт так же, как она, сразу назовет главное об осенней веточке тополя.
Читать другие рассказы про детей
Л.Д. К сожалению, в интернете нет Вашей книги «Разве можно жить без приключений?», а Вы часто говорите как о ней как о любимой. Расскажите об этой книге. Она про жизнь в пионерских лагерях? Описанные приключения выдуманы или тоже из жизни?
В.Ч. Пионерские лагеря в Молдавии всегда расположены рядом с лесом. Ребятня собирает в лесу интересные коряги, жуков и переживает в походах интересные приключения. Я «работал» в лагерях журналистом, даже ночевал там, слушая по вечерам жуткие истории про привидений. Переживал вместе с ними грозы и дожди. Потому и полюбил пионерские лагеря. Прочитаете эту главу Вы поймете, почему я любил пионерские летние лагеря и почему эта книжка моя любимая. Детская фантазия и моя в ней соединились.
Когда раскрываются черные розы
Привидений на свете нет. У природы, такой щедрой на выдумку, такой сложной и многообразной, на привидения не хватило фантазии. Их придумали люди.
* * *
Почти в каждом детском лагере, особенно в тех, что стоят в лесу, есть свое привидение.
Читать далее
Л.Д. Да, страшные истории любят в пионерских лагерях. Я была в них и пионером, и вожатой, поэтому и сама боялась, и Пиковой Дамой пугала, и в заброшенную деревянную церковь в лесу рядом с лагерем ползала, где жило привидение (выдумка вожатых, чтобы дети в эту церковь не ходили, работала ровно наоборот).
Николай Носов в рассказе «Тук-тук-тук» тоже смешно показал, как рождаются «привидения» в фантазии детей. А в Молдавии дети читали рассказы Носова «Фантазеры», «Мишкина каша», «Живая шляпа», «Огородники» и др.? Вам нравится его творчество?
В.Ч. За литературу для детей я взялся поздно, поэтому моими писателями стали Джанни Родари, Астрид Лингрен, Милн с его «Винни Пухом». Носова читал мало, только, кажется «Незнайку». Ну и, конечно, А.Н. Толстой с его «Золотым ключиком». Я полюбил фантастику – написаны «Семеро с планеты Коламба», «Робот в шляпе», «Приключения первобытного выдумщика», где выдумщик Дум придумал после Пуговицы, Пояса и Супа Улыбку, чем страшно разозлил шамана Шито-крыто и вождя племени по имени Сокрушай.
Запомнился такой случай! Обычно перед встречей с писателем учитель дает классу почитать мою книжку – и ребята уже знают, с кем имеют дело.
Я выступал в библиотеках и школах, иногда перед большим залом. Читал сказки, главы из «Семерых с планеты Коламба». Слушали хорошо, задавали вопросы: «А как вы придумали про то, как Ветер поскользнулся?», «А как вы придумали, что ветер захотел стать почтальоном?».
Я отвечал...
Вадим Чирков. Кишинев, 1977 (1978)
В этой школе перед встречей со мной раздали мою любимую книжку «Разве можно жить без приключений?» . И вот эпизод.
Подошли в школьном коридоре двое мальчишек, подали плоские ладошки, поздороваться:
– Здравствуйте, Вадим Чирков! Эта книжка («Разве можно жить без приключений?») очень хорошая! ДЕТСКАЯ! Слово ДЕТСКАЯ было ими подчеркнуто, слово было почти профессиональной оценкой. – Знаете что? – продолжали они, – Пишите еще смешнее, пишите СМЕШНО!
В последнем их, тоже подчеркнутом, СМЕШНО была высказана та же, что и у нас, душевная ПОТРЕБНОСТЬ в улыбке, смехе, в веселой игре ума. Зря мы, глядя на детей, думаем, что их жизнь – сплошная радость, игры, веселье, ласка с нашей стороны. Они грустят – мало ли отчего – не меньше, чем мы.
Запомнилось...
Л.Д. Вадим Алексеевич, я, как те мальчишки, тоже спрошу: «А как вы придумали про то, как Ветер поскользнулся?», «А как вы придумали, что ветер захотел стать почтальоном?». Что вы отвечали ребятам?
В.Ч. Отвечаю. «Я однажды увидел, как кувыркался ветер на заснеженной дорожке («Как я однажды») и понял, что он может и шлепнуться оземь. Дальше – волшебные строки. А кто разносит письма и телеграммы по домам? Почтальон. А что делает Ветер, летя по улице и стучась в каждое окно? Почти одна профессия!
Л.Д. Так ведь надо же еще увидеть, что ветер кувыркается! Значит, Вы смотрите на мир детскими глазами.
В.Ч. Моя сказка начинается с удачного, подслушанного «волшебного». Со сравнения. С метафоры. С образа. Дальше – разворачивание образа. Андерсен однажды сделал в дневнике горестную запись: «Волшебные истории перестали приходить ко мне...» Слову «волшебный» он придавал особый смысл. У меня сама сказка начинается с «волшебной» строчки либо с чуть повернутого слова. Посылаю пару страниц о моей «кухне». Может быть, покажется интересной.
Мельком услышал слова «...горловина ручья». Ага. Если есть горловина, значит, есть и горло. А если есть горло...
о...
Случилось однажды так, что Ручей простудил горло. Может, он хлебнул холодной воды из родника, а может, его прохватил сквозняк. Ручей охрип, осип, стал кашлять и чихать. А остановиться, чтобы полечиться, он, как вы сами понимаете, не мог.
Обвязал Ручей горло лопухом, а лопух тут же сорвало каким-то кустом. И Ручей понесся во всю прыть отыскивать доктора.
Петляет Ручей по лесу, спрашивает у всех про доктора. Припетлял к озеру. А на берегу озера по колено в воде стоит Цапля. Наклонит шею, лягушку – цап! Лягушка – ля! – и нет её.
Ручей остановился, откашлялся, чихнул, фыркнул и спрашивает у Цапли:
– Ты, случайно, не доктор?
– Доктор, – отвечает ему Цапля, – разве ты сам не видишь? Вот мой градусник, – Цапля потрясла длинным носом. – Что с тобой?
– Горло болит. Полечи меня.
– Хорошо, – согласилась Цапля и сунула нос в Ручей.
– Ага, – сказала она через минуту, – у тебя, кажется, простуда. А ну-ка покажи язык!
Ручей высунул язык.
Другие примеры.
«Разнотравьем, цветущим лугом должно отдавать от страницы хорошей прозы. Чтобы кружилась от ее ароматов голова...» («Вот что я сделал однажды»).
ВОРОБЬИНЫЕ ИСТОРИИ
Вадим Чирков и Чивик, Нью-Йорк
В.Ч. Вы рассказали о сыне и его увлечении птицами – я позавидовал. Но завидовал недолго: у меня есть маленькая книжка только и только о воробьях «Этот смешной народ воробьи». Я ей потом дал другое название – «Что сказал им Старый Чиви». Считаю эти истории своей удачей.
Л.Д. Да, истории забавные – мир глазами маленьких, но очень смелых и сообразительных городских птичек. А воробьиный язык в 1-2, 3-4 слова очень удобен для начинающего читать ребенка: чтение по слогам похоже на чириканье. В последние годы в Москве стало мало воробьев, а мне нравилось наблюдать за этими отважными малышами.
В.Ч. Воробьи, голуби и галки – постоянные жители Нью Йорка. На нашу улицу, она в 10 минутах езды от океана (и в 40 от Манхеттена), прилетают в поисках еды чайки.
Л.Д. Расскажите о воробышке у Вас на ладони.
В.Ч. Никаким воробьишкой этот прозрачный розовый комочек не был. Можно было наступить на него на асфальте и не заметить живое существо. Но у комочка – если наклониться к нему – был большой клюв с желтым ободком и он время от времени его открывал. Видно было, что еще некоторое время и существо превратится просто в пятно на асфальте, через которое лучше переступить, чтобы не запачкать обувь. Но дочь, наклонилась к комочку, увидела желтый ободок раскрытого клюва, достала из сумочки носовой платок и остороужно завернула в него это нечто розовое, прозрачное, живое. Читать далее.
ПРО КИНО
Л.Д. Мне нравятся фильмы Михаила Калика – «До свиданья, мальчики», «Любить…» – они были сняты на киностудии «Молдова фильм». Хорошо помню чудесного мальчишку и образ Кишинева в фильме «Человек идет за солнцем». Дети в фильмах Калика очень обаятельны – он умел снимать детей и молодежь. В этих фильмах «новой волны» есть французская элегантность Ж.Л. Годара, а музыка Таривердиева создает особую, элегическую, атмосферу. Калик снимал свои лучшие фильмы в 60-е годы – Вы уже в Кишиневе, работаете в журналах и как сценарист документальных фильмов. Расскажите, пожалуйста, о своей работе на киностудии. Вы написали 20 сценариев для документального кино – о чем эти фильмы? Один – про подснежник ("Соль") – я уже знаю.
В.Ч. На киностудии я работал лет десять. Темы самые разные: педагогика, история, техника, дети... Заказ звучал так: «Вадим, срок сдачи сценария – вчера. Тема...» Я врубался в тему по-журналистски, был в форме. Тем более – гонорар. За одну часть – 450 р.
Л.Д. Были ли у Вас какие-то встречи, пересечения с режиссерами художественного кино? Ваши любимые режиссеры? Фильмы?
В.Ч. Была пора хороших фильмов: Калик, польские (Анджей Вайда), грузинские, «Отец солдата». Был Данелия. Сегодня с фильмами для просмотра отношения сложные: планку подняли фильмы «Один плюс один» и «Анализируй это». Мне подай необычное: паралитик выбирает в компаньоны вора, гангстер просится на прием к психиатру... В общем, похоже на мою сказку: «Как ручей простудил горло».
Л.Д. В рассказе «Я трону ржавые ворота…» Вы со справедливой критикой пишите о современном кинематографе и его зрителях, а в рассказе «Портрет живого на могильном кресте» у Вас выведен образ режиссера Артура – рассказ заканчивается строками: «Фильм Артура о мало кому известных обитателях Кишинева, "божьих людях", занял на Каннском фестивале призовое место...» Как фамилия этого режиссера? Постараюсь найти фильм.
В.Ч. Фамилия режиссера фильма – Аристакисян, это тот самый «живой на кресте». Фильм «Ладони». Премия «Ника-1994». В Москве Артур снимал свой фильм шесть лет и был ВГИКовской легендой. Хиппи в роли домового, он жил не в общаге, а прямо в институте, поближе к монтажной, где у него, наверное, единственного был «свой», вечно заваленный кольцами пленки стол. Он рыскал по всему Кишиневу, посещая подвалы и чердаки, и снимал воздетые к небу тощие бледные руки. Якобы это были борцы с Системой. Личность прелюбопытнейшая...
Из отзывов на его фильм «Ладони»: «Это цепочка апокалипсических притч на документальном киноматериале, рассказанных самим автором. Притч о реальных кишиневских нищих (фильм снимался несколько лет). Но это не религиозные притчи, это притчи жизни, которой нет, притчи общества, которого нет, притчи души, которой нет». Сейчас Артур живет в Париже. Вернее, находится...
Л.Д. Ваши места – Одесса, Крым, Молдавия – связаны с южной ссылкой Пушкина. У вас есть «набросок сценария для небольшого фильма» «Пушкин и Данзас», Вы часто вспоминаете Пушкина в своей эссеистической прозе. За что Вы цените Пушкина? Чему он Вас научил?
В.Ч. Мое отношение к Пушкину? Я спас поэта от пули Дантеса в рассказе «Пушкин и Данзас». Отношение к Пушкину я выразил в стихотворении из этого рассказа.
Мне не хватает Пушкина,
Которому и 40, 45, и 60 минуло,
Пушкина, бежавшего в деревню
От суеты и мерзостей двора,
От сплетен, зависти и злобы,
От тесной камер-юнкерской ливреи...
Здесь он царь.
Пускай на время,
Живет один.
С собой наедине,
С собой – набросками стихов,
С началами рассказов.
Со словом странным на полях страницы –
Что означает? Как его продолжить?..
С метелью – ведьма шарит по стеклу
Ладонью снежной,
И в дверь стучится.
И с весной.
И с осенью, когда
Стихи слетают сверху, словно листья,
И многим, многим, что нахлынуло лавиной...
Его друзья гурьбою наезжают,
Вино и шум, почти как прежде,
Слушают стихи,
Но больше драмы Пушкина,
Что слух их новизною поражает,
Той новизною, будто
Он не с ними,
а с кем-то незнакомым говорит.
«”Младое племя”, Пушкин? Уж не мы?»
«Не знаю. Так сложилось.
Да, вот так...
Давайте пир продолжим.
Вот вино, еще не распечатана бутылка...».
Свой век оставил Пушкин,
Петербург,
Следы на Черной речке,
Кровь на снегу...
Шагнул,
Как свойственно иным поэтам,
В далекое, другое время,
Где не забыт,
И где читают Пушкина,
Которому и 40, 45, и 60
И вот строчка Евтушенко, с которой, пожалуй, согласятся все:
и машина времени
Пушкина вернет.
Л.Д. Да, это финальные строки стихотворения «Жизнь, ты бьешь меня под вдох...», которым предшествуют иронические:
Телевизор понесут
под колокола
на всемирный страшный суд
за его дела.
Уничтожат люди рак,
бомбу, телефон. <...>
В.Ч. А вот бессмертный Пушкин в подчеркнутых строчках в моем рассказе об одесских поэтах.
«...Они читают и читают стихи, произнося их торжественно, высоко, гулко в коридоре улицы – словно молясь, словно заклиная чей-то дух явиться сюда, призывают его каждой строчкой в собеседники, в слушатели, в свидетели... Они ходят в такую ночь по краю чуда – и вдруг, качнувшись вместе с тенью дерева на асфальте, переступают какую-то границу – и дух великого поэта, жившего некогда здесь, вняв наконец призыву, влетает в кого-то из них двоих, либо касается его лба кончиком крыла, и тот вдруг останавливается, осененный, и, задыхаясь, спешит сообщить напетое духом (небрежно брошенное сверху) целое четверостишие. Четверостишие, проложенное темными полосками одесской июльской ночи».
Наша беседа продолжается.
КНИГИ Вадима Чиркова
Снежных дел мастера. – Кишинев: «Лумина», 1970. 72 с.
Этот смешной народ воробьи. – Кишинев: Лумина. 31 с.
Здесь ключ от города. – Кишинев: Литература артистикэ, 1977. 178 с.
Доброе племя индейцев сиу. – Кишинев: Литература артистикэ, 1970. 114 с.
Вот столечко тигра. – Кишинев: Литература артистикэ, 1982. 90 с.
Дай оглянусь. – Кишинев: Литература артистикэ, 1984. 186 с.
Разве можно жить без приключений? – Кишинев: Литература артистикэ, 1986. 182 с.
Красные следопыты. – Кишинев: Литература артистикэ, 1986. 87 с.
Возвращение Пэкалэ. – Кишинев: Литература артистикэ, 1989. 180 с.
Семеро с планеты Коламба. – Кишинев: Hiperion, 1991. 318 с.
Фиолетовая весна. – Кишинев: Negochiator, 1999. 52 с.
Страшно, весело, чудесно! – Нью-Йорк: Изд. Слово-Word, 2004. 116 с.
Отдельные произведения публиковались к журналах и на различных сайтах. Более полно творчество В. Чиркова представнлено на Lib.ru
NB: Фоторафии из личного архива В.А. Чиркова.
Контакты для связи с Вадимом Алексеевичем Чирковым: Этот адрес электронной почты защищён от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.
Беседовала Дмитриевская Лидия Николаевна
Начало публикации – апрель 2026