НАШИ ГРАНАТЫ

Тот старый бревенчатый, 5-квартирный дом на берегу затона давно снесли, но место для любого нового дома здесь хорошее: из окон виден затон, а за ним – густая зелень бесконечных заливных лугов. Да здесь и гостиничку можно построить для горожан, уставших от стен напротив их окон, от машин, их моторов, гудков и смога.

Когда-нибудь (а может, и сегодня-завтра) сюда придут рабочие и начнут рыть котлован под фундамент новостройки. И ковш бульдозера либо лопата могут наткнуться на рыжий объемистый ком ржавчины в земле, на глубине примерно метра; чья-то лопата расколет его и обнаружит тяжелые, уже съеденные ржавчиной наполовину болты. Кто, когда, зачем закопал их здесь? Но едва ли рабочие задумаются над этим. Лопата отшвырнет рыжий ком подальше, он скатится по каменистому откосу в затон и навсегда исчезнет в нем.

Знают тайну, которую хранит (хранил) рыжий тяжелый ком ржавчины, четыре человека: я, Колька Котомчин, Ленька Новоселов и Борька Злобин.

На второй год войны мы, соседские мальчишки, второклашки, стали собирать ржавые болты, тяжестью и формой напоминавшие гранаты, которые мы видели в кино.

Они валялись на месте снесенного склада. Там стоял штабель сожженных старостью балок и досок, земля под складом была утоптана, тверда, а кое-где промаслена. Трава долго не брала ее, потом, под солнцем, земля потрескалась, разошлась и из щелей полезли острые зеленые травины.

Болты из твердой земли приходилось выковыривать шпиголями, четырехгранными свайными гвоздями. У каждого из нас был такой шпиголь, ими мы играли «В землю», швыряя гвоздь за острие так, чтобы он воткнулся, – делили меж собой игровой круг. В войну, когда немцы втыкали в нашу землю снаряды и бомбы, игра эта подсознательно вошла в мальчишечью жизнь. Мы с редким ожесточением оборонялись и нападали и радовались возможности отхватить у противника кус круга.
Когда болтов набралась куча, мы вырыли рядом с крыльцом нашей с мамой квартиры яму, уложили их в старый мешок, мешок опустили на самое дно, забросали землей и воткнули над ямой прутик. Только немцы появятся на нашей Набережной улице, – мы уже видели их строй, качание штыков, красные лица и раскрытые для песни рты, – как наша четверка забросает немцев с крыши нашего дома гранатами.

– А если немцы будут в касках? – спросил Ленька.

– Ну да, – сказал Борька, – они ведь будут в касках.

– А чего им в касках-то, – возразил Колька, которому было на год больше, – им кого здесь опасаться, кроме нас, – а о нас-то они и не подумают.

И правда, в поселке судоремонтного завода немцам бояться было некого. Все, кто мог, воевали, мужчины остались – пожилые и незаменимые – на заводе и в малочисленной пожарной команде, которой придали еще и функции милиции. Женщины давно уже понадевали комбинезоны и даже грузчиками стали женщины, быстро научившись материться и курить.

«О нас немцы и не подумают, – согласились мы. – Кто мы им – огольцы!» – и стали утаптывать яму. О том, что может случиться дальше – после того, как мы бросим в немцев тяжелые болты, – не думалось. Мы удовлетворились первой, очень впечатляющей картиной: в немецкий строй летят наши гранаты – прямо в их красные лица.

На реке, которая сильно мелела летом и оставляла нам белые песчаные берега, мы часто, набирая в горсть песку, измеряли таким образом силы наших и немцев. Наших вот столько, говорили мы, и песку набирали полные пригоршни, а немцев вот только столько – показывалась щепотка песку. Но и этого казалось нам мало. Наших столько, сколько песку на всем берегу, а немцев столько – на ладони была все та же щепотка.

Война шла пока далеко – где-то там, за правым, высоким и лесистым западным берегом Вятки. Только однажды я услышал войну – ее передавали по радио с какой-то батареи. Залпы пушек, хриплый голос командира: «По фашистским захватчикам... огонь! Огонь!..» Репродуктор трещал, не выдерживая нагрузки. Мама выключила радио – я не понял, почему, но оставил вопрос на потом. Сейчас знаю: там, среди грохота, был отец.

 

ПАМЯТНИК ВЬЮГЕ

...И еще сохранились в памяти зимние вечера, когда весь мир был занесен снегом, над поселком нависала бескрайняя ночь, а за окном, раскачивая дом и звеня стеклами, бушевала вьюга.

Из слов, как из камней, складываешь, бывает, памятник какому-то Событию, Впечатлению, Картинке, что поразила воображение...

Тускло горела лампочка над столом, где моя 28-летняя мать шила что-то на швейной машинке или чинила старье; стрекотала машинка, тикали ходики...
Но если вьюжный свист заглушал их, начинало казаться, что никогда уже не кончится ни эта вьюга, ни эта ночь, и снег не покинет больше эту землю, – и мать истовее принималась строчить.

Я знаю, шитье и штопка были необходимы; но еще нужнее была матери эта работа – и особенно неумолчное стрекотание машинки, – чтобы заглушить растущий внутри страх перед стихией, перед нависшим над ней одиночеством, перед незащищенностью от всего, что могло случиться завтра или послезавтра.
За ночь вьюга заносила дома чуть ли по крышу; по стеклам было видно, как поднимается уровень снега. Нельзя было и думать о том, чтобы выйти куда-то в такой вечер; жизнь в поселке пряталась в дома. А вьюга, разгулявшись на просторах и споткнувшись о горстку домов, носилась, не зная удержу, над низенькими крышами, билась с размаху в стены и стучалась, грозя, в светящиеся окна, гудела в трубах, свистела, выла – злая ведьма Вятки, зимняя ночная владелица этих мест.

Вьюга казалась мне чем-то похожей на войну.

На ночь электричество отключали; перед отключением станция подавала знак трехкратным миганием лампочки, – тогда срочно стелилась постель, плотнее запирались двери, закрывалась печная вьюшка.

Свет гаснул, вьюга гудела сильнее, теперь было слышно, как скрипит и потрескивает, качаясь под ее бешеными ударами, старенький дом, и еще видно было, как шарит она снежными лапами по стеклу.

Вот тогда-то приходили мысли об отце. О том, где он лежит, сжимая винтовку в руках, в эту страшную ночь, как выдерживает ее гнет, думает ли он о нас; сознание напряженно вслушивалось в ночь, в космический ее простор, ловя в шумах ночи неслышные уху сигналы живого присутствия на земле родного человека. И эти сигналы долетали из снежного далека, и мы слышали их, и отец виделся нам живым, держащим в руках винтовку, думающим о нас.

Он не вернулся.

СИНИЙ ПЛАТОЧЕК

Никто уже, наверно, не знает, что у песни «Синий платочек», которой особенно прославилась Клавдия Шульженко в годы войны, было и другое прочтение – его запели эстрадные сатирики в 1944 году:

Синенький грязный платочек
Ганс посылает домой
И посылает несколько строчек
Дескать, дела ой-ёй-ёй:
«Бежим,
бежим,
мы по просторам чужим...»

Дальше не помню. Но это, услышанное по радио, колышком засело в памяти. А «колышком» было слово «Бежим». Его и сейчас не выдернуть.

 

ДРУГАЯ ЖИЗНЬ

Из-за той войны, из-за гибели отца летом 1942 года, когда мне было 8 лет, а маме 27, мы оба потеряли какую-то совсем другую жизнь, чем та, которой я и мама жили. И прожили. Кажется, через пень в колоду. Сложную. Исковерканную.

Я не знаю, какой была бы ТА жизнь. Неосуществленная. Несбывшаяся...

Я вижу иногда только ее начало – весеннее, солнечное, всего один, может быть, день. Открывшаяся ото льда река обдает всех своим особым запахом, запахом Большой воды, чем-то схожим с запахом топленого молока; с окрестностей поселка и лугов, еще покрытых снегом, вербные пушистики, уже обжившие голые ветки, пронизывают воздух тревожащим ноздри ароматом самых тонких духов. Это взмахнула белым крылом душистой шали молодая красивая женщина, Весна.

Пароходы покидают затон, в котором зимовали, и, открывая летнюю навигацию, подлогу гудят у пристани, благодаря за зимнее гостеприимство затон, судоремонтный завод и людей, а на одном из пароходов подает долгий сигнал – туу-туттууу- туууу – мой отец, капитан буксирного парохода «Свет»...

Мы с мамой стоим в толпе, что собралась на пристани и берегу, и машем судну руками. Отец вернется через несколько дней и знакомым гудком оповестит нас о прибытии.

Дальше – не вижу.

Нет, вижу. На заборе заводской больницы висит огромная карта Советского Союза, на которой каждое утро передвигаются на восток флажки – это фашисты занимают один за другим наши города.

 

В.Ч. А эти стихи – мой теперешний отклик на войну.

ОТЗОВИСЬ!

«Я участник РГК-прорыва.
Кто был рядом?» Из газет.

Кто был рядом – отзовитесь!
Иль, вернее, отзовись.
С койки тяжкой,
Ставшей адом,
Через силу подымись.
Мы, наверно, из последних,
Нас почти уж – никого
С тех годов, боюсь, бесследных,
В лету канувших давно.
Отзовись! И я отвечу...
– Сорок третий...
– Страшно аж... Неужель такая встреча?
Осень, Днепр?..
– ... и Киев – наш!
– Соокопник?!
– Нет, братишка. Артиллерии боец,
Хоть и был еще мальчишкой...
– Без разбора бил свинец...
– Ну а помнишь Букрин, Лютеж*?..
– Слово каждое как взрыв.
Ближе, ближе... Ты не шутишь?
Точно был там?
– Тот прорыв
Только нам с тобой известен,
Больше ж нынче никому,
Обелисков нет и песен,
Все ушло в глухую тьму.
Только нам с тобою светят
Трассы яркие в ночи...
– Подожди, браток, ответа,
Есть причина. Помолчим...

* Букрин, Лютеж - городки на пути прорыва.

С войны вернуться...

С войны вернуться не дано
Ни мертвому и ни живому,
Счастливая дорога к дому
Там оборвется все равно.

Как только первый сон уткнет
Хмельную голову в подушку,
Черт дернет злую дуру-пушку –
Она за стенкою пальнет.

– Серега! – схватит за плечо
Подругу сонную парнишка. –
Не прячь башку, иначе крышка!
Сегодня снова горячо!

С войны вернуться не дано,
С утра угрюм седой вояка,
Он танков отражал атаку
И криком горло сведено.

Навеки в памяти солдат
Прорыт окоп, дымит воронка,
Слова «война» и «похоронка»
В ней одинаково звучат.