Вадим Чирков
СЕВАСТОПОЛЬ
ВАРЯГ
Желающие стать морскими офицерами съехались в Севастополь со всей страны. Для абитуриентов на Стрелецком мысу был сооружен палаточный лагерь. Оттуда мы, уже строем, но одетые кто во что, ходили на камбуз, оттуда, один за другим, шли на экзамены. Конкурс был большой, где-то 10–12 человек на место.
С мыса во всю ширь открывалась синь моря, а на ней то и дело появлялись серые силуэты военных кораблей. Мы еще не знали их и гадали: эсминец? Тральщик? Сторожевик? Большой охотник? Иной корабль сутками торчал напротив мыса (на траверзе, говорил кто-то), нес не ведомую нам службу. Мы завидовали тем, кто был на палубе и на капитанском мостике.
Про ветры, которые налетали на Стрелецкий мыс, мы уже говорили значительно: норд-ост, зюйд-вест. В ход пошло и флотское обращение «братцы». Столовая была уже камбузом, а нужник – гальюном....
У мыса и у всей территории училища был странный запах – сушеных лекарственных трав, даже аптеки...
На берегу мы немедленно открыли скалы, с которых можно было нырять в мощную – не речную, и не озерную – волну. Соревновались в способности справиться с ней, не быть разбитыми о камни при двухметровом ее свирепом накате – испытывали себя, показывали себя другим, примерялись к будущей суровой жизни моряка.
Неожиданно случилось вот что, вот что, потрясшее меня. На мыс, остроконечный, с обрывистыми берегами, на палаточный лагерь обрушилась гроза. Темное небо, бегущие рваные тучи, молнии, громы, ливень! В крыши палаток барабанило, они быстро потемнели, внутри закапало, мы сидели притихшие, пригибаясь при очередном оглушительном раскате прямо над головами...
И вдруг из одной из палаток послышалось громкое:
– Наверх, вы, товарищи, все по местам! Последний парад наступает!..
И весь лагерь – о чудо! – все до единой палатки, все до единого кандидата в офицеры, тут же подхватили песню:
– Врагу не сдается наш храбрый Варяг,
Пощады никто не желает!
Небесные громы и в самом деле напоминали пушечную пальбу, мы были окружены, оглушены ею, нас нещадно поливали ливневые потоки, вода была уже под палатками, а мы все слитно, тремя сотнями глоток, орали:
Свистит и гремит, и грохочет кругом,
Гром пушек, шипенье снарядов,
И стал наш бесстрашный и гордый Варяг
Подобен кромешному аду...
Никогда потом я не слышал более мощного хора – пел, казалось, весь мыс – под аккомпанемент небесной стихии...
Такими мы были, мы, приехавшие из разных городов и сел, с разных улиц, из разных семей, разных национальностей – но одного тогдашнего замеса.
НА ПЛАЦУ
Известные слова на плацу меняли свою форму.
– А-ррясь! – рявкал сержант, в чьих устах (пардон!) слово «равняйсь!» давно превратилось в этот хлесткий звук. – Хирра! Астыть! (отставить!). На месте ша-а-ам... – пел он, закрыв в упоении глаза, и выдыхал: – Ырш! Рот-э-э... сту!!! – Последний звук был похож на удар приклада об пол. И снова:
– А-ррясь! Хирра! Ра-ение на – средину! Таарищ каптан третьего ранга! Рррота па-ашему приказанию построена!
Затем следовало командирское:
– Здравствуйте, товарищи курсанты!
– Драв-таф-таф-таф-таф!
По команде «Перекур!» валились на выжженную солнцем короткую траву стадиона, сворачивали махорочные (ящик с пакетами махорки стоял в каждой роте), цигарки, по-стариковски кряхтели, вяло переговаривались. Командиры стояли неподалеку – столбиком, несмотря на зной, тоже курили, тоже переговаривались...
Да, в жизни наступила новая пора. Подъем в 6:00 (о муки!), заправка коек (снова муки, матрац-то соломенный, а должен лечь «кирпичом»), утренняя поверка (строй: две шеренги), строем на завтрак, строем назад, строем на занятия. После вечерней поверки вечерняя прогулка, строем, под песню.
Но пели мы, взявшись под руки, уже не «Варяга», а «Шаланлы полные кефали».
Ну а вскоре – принятие присяги, вручение ленточек на бескозырки, на которых были гордые слова «Военно-морские силы», золотые якоря на погончики и погоны; пары за парой лекции – математики, физики и суровых морских дисциплин.
ЗАКУСИТЕ, МОРЯКИ!..
Курсанты распивали водку в скалах мыса, на котором было расположено училище....
До сих пор не знаю, был ли это курсантский миф или чистая правда. Похоже на правду: нашими преподавателями и командирами были воевавшие морские офицеры, они хранили в себе, а иногда и в поведении неписанные, но прочные, как якорные цепи, законы. Данные сего эпизода буду докладывать кратко, по-флотски.
Итак, курсанты распивали водку в скалах мыса, на котором было расположено училище. В училище было два буфета, курсантский, где мы покупали сгущёнку и печенье к ней, и офицерский, в котором, если пробраться туда втихаря, можно было раздобыть бутылку водки.
Три курсанта решили по какому-то поводу выпить, и отрядили одного, бросив «морской счёт» (выбрасываются пальцы, потом считают) в офицерский буфет. Он, оглядываясь, юркнул туда, водку купил, спрятал под суконку и под ремень, вышел, еще пооглдывался и поспешил к своим...
Курсанта заметил и сразу всё понял начальник строевой части училища, капитан первого ранга И.К. Судейко. Небольшого роста, широкий, короткая шея, суровый, а голос – рык: таким и полагается быть начальнику строевой части. В войне – катерник: его судёнышки на бешеной скорости, 51 узел, поливаемые артиллерийским и пулемётным огнем, несли по две торпеды к борту немецких кораблей.
Кап-раз курсанта заметил, заметил и тех, что его поджидали вдалеке, всё понял, поднялся в буфет и купил... четыре пирожка, кажется, с капустой.
В скалах, на берегу Стрелецкой бухты, происходило исполнение железного обряда. Бутылку нашему брату предписывалось открывать ударом ладони по донышку, хотя проще было содрать белую её пробку (отсюда название водки того времени: «белоголовка»), – в некий момент спирали, которую описывала с бутылкой левая рука, нужно было по-артиллерийски лихо вдарить по донцу.
Удар! Другой! Третий! Пробка на месте. Что за дела?
(Я сейчас пишу миф, но, может быть, и чистую правду).
Что за дела?..
И тут к бутылке протягивается чья-то чужая рука и слышится чей-то жуткий бас:
– А ну-ка дай, я попробую.
Курсанты оглянулись и остолбенели: рядом с ними, в скалах Стрелецкой бухты стоит начальник строевой части училища, капитан первого ранга И.К. Судейко!
Он взял бутылку, описал ею замысловатую спираль, в некий, единственно верный момент врезал ладонью по донышку – пробка вылетела, описала красивую параболу – все её проследили – и упала в воду. Кап-раз поднял поллитровку к своему рту, водка побулькала, потом он размахнулся и ахнул бутылкой – по курсантскому обычаю – в дальнюю скалу. Откусил от пирожка, остальные три раздал курсантам.
– Закусите, моряки!
И, тяжело переходя с камня на камень берега, удалился.
Вот и всё. Припиши я этот эпизод другому каперангу в училище, в него бы не поверили. А к И.К. Судейко он подходил – как его рык к широченным плечам и короткой шее, как его сумрачный взгляд на курсанта, идущего по территории училища вольной походкой штатского босяка: бескозырка на затылке, руки в карманах.
Как подходили, подумал я ещё, лихие его катера, несущиеся на бешеной скорости к немецкому военному кораблю.
ДАЙ ХОТЬ ВДОХНУТЬ!
Все гражданское население Севастополя обслуживало, в сущности, флот. Да и населения этого было, кажется, меньше, чем военного люда, служившего еще и в десятках в/ч, что были расположены в самом городе и разбросаны по его окрестностям.
Севастополь, переживший две войны (1855–1856 и 1941–1945 гг.), две осады, перенесший артиллерийскую и какую угодно бомбардировки и уличные бои, пожары, дважды оставленный и дважды отвоеванный, до сего дня сохранивший снарядные и пулевые отметины на стенах домов.
– Что такое Севастополь? – спросил меня коллега-журналист, который отправлялся в Крым «освещать» всесоюзную пионерскую военную игру «Зарница».
Я, чуть подумав, ответил:
– Когда будешь «воевать», сделай вот что. Возьми ножичек и ковырни землю («Зарница» проводилась к югу от Севастополя, возле мыса Феолент, в степи, поросшей низенькими дубками, в степи, где сохранились остатки окопов и воронок), ковырни там землю на десяток сантиметров и посмотри, чем она тебя наградит.
Когда журналист вернулся, он сказал мне:
– Ты был прав. В горсти земли было два ржавых осколка и две пули...
Севастополь ощетинился в 50-е годы «против возможного противника» всеми видами вооружения. Здесь были, кроме флота, военные аэродромы, береговая оборона (главные калибр «тридцатки» – 305 мм), бесчисленные зенитные батареи, боновое заграждение Северной (главной) бухты, а в Казачьей бухте специальная воинская часть даже дрессировала под руководством ученых в военных целях дельфинов. А база подводных лодок в Балаклаве, оборудованная по фантастике Жюля Верна в гротах!..
Иные арсеналы были спрятаны (военная тайна!!!) в холмах. Мне пришлось, по долгу службы, ездить за «стреляющими устройствами» (воспламеняют пороховой заряд в пушке, похожи на обыкновенные латунные патроны для ружья, вставляются в орудийный «замок»), и я увидел один из севастопольских арсеналов. Колючая проволока в три ряда, пропускной пункт, часовой с карабином, дежурный проверяет документы и отбирает сигареты и спички. Асфальт внутренней дороги, узкая рельсовая колея к воротам, ведет прямо... в холм. Сам холм высокий, метров 400, округлый, желто-зеленый, с выходами камня-ракушечника. Ничем не примечательная возвышенность на Северной стороне, каких там десятки... Однако в нее ведут ворота и дверь. Входишь – и внутренне ахаешь. Ибо холм внутри пустой! Каменное «тело» его вынуто, вырублено, холм пуст, как орех. Но до самой «крыши» стоят в нем стеллажи со снарядами и ездят между ними по рельсам тележки...
Сам Черноморсий флот – линкоры «Новороссийск» и «Севастополь», тяжелый, неповоротливый, как океанская черепаха, корабль, стоявший уже на «мертвом якоре», стройные, как лани, крейсера, серые, как тени, эскадренные миноносцы, трудяги-тральщики, быстроходы-сторожевые корабли с высоко поднятыми форштевнями, БО, МО, подкидываемые даже малой волной, подводные лодки, торпедные катера (во время атаки они раздувают перед собой белые боцманские усы, а ревом мощных моторов сотрясают дальний берег), всяческие вспомогательные суда – флот заполнял бесчисленные синие бухты (Артиллерийская, Минная, Стрелецкая, Казачья и т.д.) и нес вахту в море, на подступах к Севастополю. Время от времени он в полном составе выходил на учения – и весь город подчинялся этому событию, в обезлюдевшем городе только о нем и говорили; а иной ночью можно было услышать пальбу и увидеть огненные дуги снарядов, летящих в щиты.
Постоянная боевая готовность всех этих вооружений не помешала осенью 1955 года кому-то из диверсантов (кажется, итальянцам, бывшим владельцам «Новороссийска») потопить стоявший «на бочках» напротив военно-морского госпиталя советский флагман. Он за месяц до этого прошел капитальный ремонт (кораблю был заменен итальянский главный калибр 308 мм на наш, 305 мм, для которого были боеприпасы), и только-только вернулся из похода по Черному морю в качестве флагмана флота.
За 2 года до катастрофы я целый месяц провел на линкоре, занимал по тревоге место на боевом посту, драил металлическую верхнюю палубу проволочными щетками, спал на подвесных койках, крепившихся меж артиллерийских гнезд главного калибра, потому что кубриков у итальянского корабля не было.
По субботам и воскресеньям город заполняли синие воротнички (гюйсы), молодцеватые флотские офицеры с непременными кортиками на боку, «обходы» (морская форма), патрули («пехота»), поминутное отдание чести и ожидание строгого оклика обхода: «Товарищ матрос!..»
Отдушиной были вальсы в огромном зале Матросского клуба и на танцплощадках Нахимовского бульвара, где ленточки бескозырок нужно было зажимать зубами, чтобы они не мешали видеть лицо девушки во время кружения.
Песни «Севастопольский вальс» еще не было...
Все, что я написал вплоть до этой строки, – предчувствие поцелуя, его, так сказать, жесткое обрамление, фон, довольно серый, но серый по-особому – как шаровая краска, которой покрыты все военные суда.
Тем прекраснее был сам поцелуй.
Слава богу, я был тогда влюблен, и меня, кажется, любили; и субботние вечера я проводил в доме моей возлюбленной, в доме, из которого мама никогда, на всякий пожарный случай, не уходила.
В тот осенний вечер (форма, объявленная с утра комендатурой, – номер 4: бушлат, бескозырка) я впрыгнул в троллейбус после свидания, в которое мы впервые начали целоваться. Я был счастлив... Могу пояснить мои чувства: поцелуй в те годы, да еще в военно-морском Севастополе, был таким же событием, как, скажем, в наши сообщение о беременности в 14 лет.
Было уже темно, мы вышли из дома, где оставалась бдительная мама, и долго стояли под деревом, что-то, невероятно значительное и в такой же степени бессмысленное, произнося, наконец приблизились друг к другу, на меня пахнуло теплом ее шеи, ее волосы коснулись моей щеки, я закрыл глаза, потом наши губы встретились...
Возвращаться мне нужно было в казарму, где храпело, захлебывалось слюной, всхлипывало, скрипело зубами, бормотало, било ногами в одеяло 120 гавриков; у задних ножек койки каждого гаврика стояла пара тяжелых башмаков, ГД, накрытых носками.
Простившись, я через десять минут скорой ходьбы – надо было не опоздать из увольнения – впрыгнул в троллейбус. Сидячие места были заняты, я прислонился к дверям, вынул из кармана бушлата носовой платок и прижал к губам. Мне хотелось подольше сохранить вкус только что случившихся поцелуев.
Этот жест скорее всего походил на тот, когда хотят скрыть разбитые в драке губы. Драки в Севастополе были, и жестокие. Дрались «гражданские» с моряками из-за отнятых девушек, моряки с солдатами – просто потому, что те в сапогах (пехота!), а эти в тельняшках и бескозырках. Дрались не только кулаками – бляхами на ремнях.
Тут меня окликнули. На задних сидениях разместилась пятерка наших батарейцев.
– Сильно попало? – спросил один из них.
– Сколько их было? – Вопрос был по существу: в то время я занимался спортом и так просто в обиду бы себя не дал.
– А ты задел кого-то? – Такие были вопросы, и я только кивал, не отнимая платка от губ.
И только Лешка Гулов понял, почему я держал платок у рта.
– Дай мне твой платок на минутку, – сказал он и протянул даже руку, – дай – я тоже подышу этим...
Только благодаря этому эпизоду я и запомнил, как зовут батарейца, с которым мы служили много лет назад на высоком севастопольском берегу. Лешка Гулов его звали, Лешка Гулов...