Вадим Чирков
СНОВА ЕНЧИК
Поздно вечером я пошел в порт.
Острый запах моря, маяк, силуэты судов у причалов, подвижные огни над водой и отражение их в чёрной масляно плещущей воде, звоны, скрипы, музыка, доносившиеся с кораблей (они кажутся особыми, из другой жизни, непохожей на твою), близость огромного темного и немного страшного моря, – и я понял, какая это роскошь – позволить себе пойти ночью в порт.
Одному.
Это было самое нескучное одиночество, более того – оказалось, долгожданное, даже скажу – чем-то плодотворное.
Мелочь, крошево мыслей, суета дня топтались где-то там, позади, перед входом в порт. Я долго стоял у причала, слушая звуки порта, вдыхая его запахи.
Ни о чём особенном я не думал, но мне было хорошо видеть перед собой порт – ворота в Море, в Новое, в Завтра.
И когда захотелось посидеть и я поискал глазами кнехт, и увидел кнехт недалеко от себя, а на нём сидящего человека, я, видимо, насытившись уже одиночеством, решительно направился к нему.
Я шаркнул подошвой, чтобы сидящий узнал о моём присутствии, – он обернулся.
– С приездом, – услышал я. – Садитесь рядом. Будете курить?
Это был Енчик!
– Спасибо, Енчик, – сказал я. – Давайте ваши сигареты.
Лучшего собеседника не могло и быть!
Некоторое время мы курили, курили молча, заменяя одинаково неторопливыми движениями руки с сигаретой и общим наблюдением за огнями на воде те обязательные слова, которые должно произносить при встрече. Потом настал черед говорить, и Енчик начал (он сперва усмехнулся и лишь затем начал):
– Вы тоже, наверно, привыкли к тому, что я рассказываю всё только веселые истории?
– Я как раз ожидал, что вы расскажете, наконец, грустную, – ответил я. – По-моему, к этому шло.
Енчик склонил голову набок, словно проверяя услышанное.
– Тогда нам обоим повезло: на сегодня у меня только грустное.
– А вам хочется рассказывать? Может, просто поговорим? Или помолчим?
– Нет. Я привык рассказывать. Мой разговор – это рассказ. Все остальное для меня неинтересно. Но если вы...
– Что вы, Енчик, – я слушаю!
– Это случилось... – начал Буб Енчик обычным для себя голосом, – это случилось... не так далеко отсюда.
Я искал дом моего нового приятеля и долго плутал узенькими переулками, пока не попал на прямую незнакомую улочку с высокими каменными заборами. Я пошёл по ней, не видя никого, чтобы спросить, я шёл наудачу.
Улица окончилась тупиком. Я остановился перед высокой стеной с плотно пригнанной железной дверью. Я почему-то не повернул назад, а стоял и смотрел на дверь. Я раздумывал, что же мне делать дальше.
И вдруг дверь заскрипела! Она стронулась с места и... стала падать на меня. Не отворяться, а падать, но медленно, как... Дверь, Алексей, падала или, вернее, опускалась, как средневековой опускной й мост навстречу рыцарю, стоящему перед ним.
Енчик покосился на меня – не улыбаюсь ли я ненароком. Я не улыбался.
– Я увидел: на меня выезжает, укреплённый на двери, нацеливается, растягивая гармошку, огромный фотоаппарат! Я не двигался с места, глаз фотоаппарата, играя радугами, гипнотизировал меня. Мне стало страшно, но я словно врос в землю, застыл.
Аппарат остановился, подержал меня под прицелом... Клац!
Меня кто-то подхватил, перевернул вверх тормашками, швырнул в глаз фотоаппарата, который каким-то образом расступился передо мной, и в то же мгновенье я оказался лежащим на земле.
Я поднял голову: я находился по ту сторону стены. Аппарат складывался сам по себе, дверь, очевидно, закрывалась.
Я почувствовал, что со мной не всё в порядке. Я осмотрелся, пощупал себя... Алексей, вы не поверите – я стал плоским!
Я лежал на земле плоский, как лист фотографического картона, как игральная карта, как всё плоское на свете.
Я попытался встать, но ветер швырнул меня вниз.
Теперь я должен буду приспосабливаться к любому ветерку, сделал я первый вывод.
И стал размышлять дальше. Я лежал на спине (я был "снят" анфас), смотрел в небо (надо мной проносились обыкновенные белые облака) и думал.
Ходить мне придётся всё время боком. Бочком. (Я буду похож на крадущегося вдоль стены человека – ну-ну...).
И вот ещё что: какое у меня сейчас выражение лица? Что на нём написано? А вдруг оно было в тот момент, когда я пролетал сквозь фотоаппарат, испуганным, как у воришки, застигнутого врасплох? Или просто глупое? Ведь я не знал, что со мной произойдёт, я не подготовился... Что если аппарат перебросил меня сюда случайно, а здесь у всех надутые чванные рожи – фотоаппарат не был для них неожиданностью, – и я со своей испуганной физиономией буду среди них... ну, вы понимаете.
Да и быть плоским, ходить боком, носить на лице раз и навсегда написанное выражение – этого для меня предостаточно, чтобы сказать: я пропал. А когда я подумал, что плоскими скоро станут и мои ощущения, мои мысли, мои шутки, мое сознание, я похолодел. Я заледенел – вот словно поточнее...
Вдруг я почувствовал, что меня берут; фотографию Буба Енчика кто-то взял двумя пальцами – я совершил перелёт. Меня стали вдвигать в ряд других фотографий в длинном ящике, и я услышал голос:
– Дьявольщина! Этот где-то успел покоробиться!
– Который?
– Да новенький же! Глянь-ка – ну и вытаращился он!
– Нда-а... Слушай – а не выкинуть ли нам его? За такого не похвалят.
– И в ряд не влезает...
– Выкинь. Олух, сразу видать.
– Так и сделаю.
Я снова совершил перелт и шмякнулся – я шмякнулся, Алексей, потому что у меня вновь появилось тело, – оземь. Я вскочил и побежал по улице с высокими заборами не оглядываясь. Я мчался как спринтер, я летел, будто за мной гнались с собаками.
Я опомнился только когда выбежал на широкую людную улицу. Я отряхнулся, оглянулся, я вздохнул – глубоко, глубоко – и пошагал. Я шёл и гримасничал: я улыбался, изображал на лице печаль, гнев, усмешку, презрение, боль – всё что угодно, но больше – радость.
Енчик вдруг рассмеялся. Он захохотал и повернулся ко мне весь, положил большие свои руки мне на колени.
– А знаете, что спасло меня от того длинного ящика, от той чёртовой картотеки, в которую меня вдвигали и не вдвинули? Ни за что не догадаетесь!
– Что, Енчик?
– Моя сутулая спина! Из-за неё я не втиснулся в ряд! Поняли теперь?
Енчик все шлёпал и шлёпал ладонями по моим коленям, мы оба хохотали.
Раскачивались, посмеиваясь вместе с нами, огоньки на мачтах, плясали, покатываясь со смеху, огни на воде – всё смеялось вокруг, и смеялась, плеща в мол, волна.
И я ещё раз подумал: какая это всё-таки роскошь – позволить себе пойти ночью в порт.
– Енчик, – вспомнил я всё же, – но ведь вы обещали рассказать грустную историю!
– Она и есть грустная, – ответил Енчик. – Даже очень. Разве вы не заметили? Ведь тот ящик, в который я не втиснулся, был, возможно, началом моей карьеры! – И Енчик снова, великолепно, на весь ночной порт расхохотался.
Л.Д. Ваш Буб Енчик мудрый, как Григорий Сковорода: «Мир ловил меня, но не поймал».
В.Ч.
– Однажды во время морского путешествия, – начинает Енчик, и все мгновенно замирают, потому что нет ничего интереснее, чем Енчиковы морские рассказы, – мы с капитаном стояли на мостике и беседовали о светилах, по которым моряки определяют место корабля в море.
Капитан говорил и говорил, а я ждал момента, когда смогу вставить хоть слово.
А капитан увлекся. Он расхаживал по мостику, дымил трубкой, жестикулировал и, кажется, перестал даже меня замечать. Путеводных звёзд ровно 99, ясно, что рассказывать о них можно долго.
И вдруг небо качнулось в моих глазах: я слишком перегнулся, опираясь на планширь – и полетел за борт.
– Созвездие Стрельца имеет форму натянутого лука, – услыхал я на лету.
Всплеск – я начал быстро погружаться в морскую пучину. Башмаки тянули меня на дно.
– Прощай, созвездие Стрельца, – сказал я горько, – прощай, Енчик, прощай, Мускат...
Но тут я заметил, что мои слова, заключенные в мелкие пузырьки воздуха, стремительно уносятся вверх. Я прикрыл рот. «В этом твое спасение, – мелькнула мысль, – скорее решай, Енчик!»
– Яисамсебяспасу-у-у-у-у-у-у-у! – произнес я громко, насколько это было возможно в воде, спасительное слово. Пузырь вышел на славу!
Я ухватился за него обеими руками и через минуту был вынесен на поверхность, где уже курсировала шлюпка.
Капитан встретил меня на мостике.
– Вот и вы, – сказал он, – я рад вас видеть живым, Енчик. Вода холодная? Так вот: созвездие Стрельца интересно еще и тем...
– Я весь внимание, – сказал я, снимая пиджак, чтобы выжать из него воду...